Святыня Тибета и современный мир


Владимир Малявин

Тезисы доклада на Всемирном форуме «Диалог цивилизаций».
Родос, 27 сентября 2014 г.

 Зигмунд Бауман хорошо выразил суть новейших перемен в общественном сознании, когда заметил, что современных людей интересует «не общее будущее, а иное настоящее». Это новшество – далеко не только каприз моды. Поиск инаковости в опыте и знании возвещает о потребности современного человепка в подлинной всемирности. Нет ничего более глобального, чем уникальность локального или даже, точнее, самоотличие присутствующего. Японцев не заподозришь в отсутствии национальной гордости, но вопреки ей – а точнее, как раз благодаря ей – одна из самых громких новейших кампаний в этой стране проходила под лозунгом «Япония – экзотическая страна»: она призывала жителей Японских островов заново открыть свою родину (с выгодой для соответствующих коммерческих структур, конечно).

 У новой общественной тенденции есть глубокие экзистенциальные корни: исток опыта по определению предшествует всему переживаемому и мыслимому; он опознается как фантазм, пребывающий между присутствием и отсутствием, сила жизненных метаморфоз доступная восприятию только в превращенном виде, в ее после-бытности, напоминающей понятие Nachträglichkeit у Фрейда или известное в герменевтике «запаздывание» понимания по отношению к движению смысла. Вопрос, конечно, в выборе между созерцанием инаковости, кратковременным вторжением в нее или ее обживании. Первое предлагает философия, второе – туризм, а третье – аскеза пустынножительства или иночества.
Тибет стоит в первом ряду стран, предъявляющих миру образы инаковости.

Обитель лам. Фото Н. Булычева

Обитель лам. Фото Н. Булычева

 Без преувеличения можно сказать, что он есть инаковость глобального масштаба. Страна легенд о Шамбале и прочих трансграничных пространствах, как бы упраздняющих, снимающих ее физическое бытие, что и подтверждается новейшей историей Тибета, который, утратив самостоятельность, стал глобальным духовным и паломническим центром. Физическаий остов Тибета лежит в коме, почти не согрет духовным подвигом, тогда как духовная элита страны рассеялась по миру и стала влиятельнейшей силой мировой духовной жизни. Немыслимый ранее и очень поучительный разрыв.

 По преданию, в Тибете насчитывается около тысячи святых мест, обозначающих места падения на землю частиц тела демона Рудры, освобожденного буддой Херукой от телесного плена посредством танца. Это точки были открыты или, так сказать, активированы святыми подвижниками. Общетибетская география святых мест соответствует основным положениям буддийской космологии и философии. Три главных священных горы находятся соответственно в высшей (западной), срединной и низшей (восточной) областях страны. Они символизируют речь, сознание и тело Будды. Высшим ламам святые места предстают в образе мандалы или «небесного дворца», населенного буддами и «небесными странниками». Простые люди видят только физический рельеф. Посещение святого места – большая духовная заслуга. По народному поверью, день медитации там стоит года медитации в обычных условиях.

 Локальная география святых мест еще более подробна. Например, предание удела Дэрге (восточный Тибет) выделяло в нем пять областей. Самая верхняя, примыкавшая к Гималайскому хребту, считалась обителью Херуки, прообразом великого блаженства и слога Вам. Область, лежавшая ниже и отличавшаяся густыми лесами и крутыми ущельями, считалась образом пустоты, мудрости и слога Е. Срединная область царства слыла обителью подвижников и местных божеств, а также прообразом трех основных энергетических каналов человеческого тела и т.д.[1]Для тибетцев земной ландшафт повсюду предстает образом духовной реальности и изобилует «самопроявившимися» пагодами, небесными дворцами, ликами будд и божеств.

tibet

 Для жителей Тибета вся их земля свята в её первозданной цельности. Ибо свято то, что полно в себе. А полнота в своем пределе, т.е. как всевместительность, оказывается пустой. Так полнота человеческого в своем пределе – но не ранее! – совпадает с полнотой небесного. В свете этого совпадения удобно ввести оппозицию традиционной и постмодернистской технэ как практики самовосполнения вещей и аналитически-предметной по своей природе технологии западного Модерна.

 Современный мир создал для традиционной иеротопии две большие проблемы:

 1. Инженерные работы лишают землю ее святости, поскольку разрушают естественный рельеф. Однако всегда есть надежда, что духовная цельность земли сохранится. Так физическое увечье не лишает тело его души (важная тема у Чжуан-цзы, замечу). Надо заметить, что в соседнем Китае были выработаны способы моделирования сакральности места.

 2. Китайские власти взяли курс на превращение святых мест в туристические аттракционы, намереваясь, несомненно, одним камнем убить двух зайцев: и религию выхолостить, и капитал приобрести. Однако и эта политика не представляет для святынь Тибета смертельной угрозы, поскольку в восточных религиях, утверждающих самоотрицательную природу абсолюта, игра является свойством сакральной реальности. В Тибете (и во всей Восточной Азии) театрализация – составная часть ритуала. Демонстрируя иллюзорность зрелища, она удостоверяет подлинность самой демонстрации. Есть основания надеяться, что современный культ развлечения на самом деле не может разрушить твердыню Дхармы и создать ее обманчивый суррогат.

 Поучительно взглянуть на ситуацию глазами местных жителей. Последние довольно равнодушны к посягательствам на их святыни со стороны государственной власти и чаще всего поддерживают натиск туристической индустрии. Причину нужно искать, видимо, в очевидной соблазнительности денежной экономики, но также в не столь очевидном чувстве своей удаленности, недосягаемости для администрации (в духе китайской поговорки:«небо высоко, император далеко»). О негативных социальных последствиях модернизационных процессов аборигены, конечно, не догадываются. Но их позиция показывает, что осознание экзистенциального и культурного значения инаковости и всевместительной (и одновременно бесконечно тонкой) пустоты соответствует особому этапу культурной эволюции, не имеющему прямого отношения к традиционным культурам. Как бы ни была важна инаковость в фольклоре и обрядовой практике традиционных обществ, она не является там предметом осмысления и тем более принципом, определяющим мировоззрение. Правда, в китайской цивилизации (изобразительное искусство, ландшафтная архитектура) были выработаны оригинальные способы моделирования пустоты-инаковости , что снимает потребность в пустыне или в «заповедном месте» в их физической данности. Китайская (как и вся восточноазиатская) традиция вообще отличается нераздельностью, неразличимостью природы и культуры. Даже китайский город как апофеоз стихии повседневности, хаотического уличного кишения в конечном счете оказывается неотличимым от… пустыни. Соответственно, китайцы лишены вкуса к созерцанию руин, пустынных просторов и прочих символов инаковости, что, кстати сказать, является одной из причин распространения мифа о смертельной опасности, которая исходит для Европы от «бездуховных» азиатов.

 Нельзя отрицать, что в современных условиях сам состав традиции вобрал в себе многие элементы модернистских парарелигиозных движений. В изложении современных защитников святых и заповедных мест последние нередко предстают чем-то вроде санаториев или рекреационных центров, посетителям которых впору предлагать платные сеансы «энергетизации», «контактов с космосом» и т.п. В таком виде традиция, очевидно, служит человеку Модерна, который в его личностном измерении сведен к пассивному потребителю, тогда как его миссия активного субъекта, преобразующего мир, узурпирована технологическими системами. Едва ли подобная «духовная природоохранная» деятельность способна составить альтернативу современному капитализму. Человек должен найти ресурсы духовного роста в самом себе, а для этого должна быть восстановлена в своих правах собственно духовная традиция и ее подлинное воплощение – школа духовной практики.