Гуй Гу-Цзы, великий стратег и попутчик Лао-цзы


Даже поверхностное знакомство с трактатом убеждает в том, что мы имеем дело с весьма сложной концепцией политики, которая, строго говоря, не имеет аналогов в западной политологической мысли. Какими наивными кажутся в свете тонких наблюдений и рекомендаций Гуй Гу-цзы привычные суждения европейцев о «деспотизме китайской власти»! Да и привычные западные классификации политических систем с их понятиями «монархии», «демократии», «анархии» и пр. не помогают здесь уяснить позицию китайского автора.

Главная трудность для оценки взглядов мудреца из Чертовой долины заключается, пожалуй, в его нежелании вообще давать определения политическому режиму или отдельным видам стратегического действия. Правитель у Гуй Гу-цзы, как принято в китайской традиции, правит не просто посредством законов и даже не «техникой управления» в собственном смысле слова, а как бы духовным видением, необыкновенной чуткостью духа, позволяющей ему прозревать мельчайшие «семена» всех явлений и потому упреждать события, все предусматривать. С усердием и терпением паука он плетет сеть своих стратагем, терпеливо дожидаясь, пока намеченная жертва сама не угодит в расставленные для нее ловушки.

Для Гуй Гу-цзы, как и для любого другого древнекитайского политического мыслителя, власть остается неотъемлемой принадлежностью одного человека, но она предстает своего рода скрытым фокусом той или иной политической ситуации и не гарантируется никакими правами, ни даже военной силой. Типично китайский взгляд на власть: последнюю невозможно определить и, значит, ввести в некие границы или рамки, а равным образом — вывести в область публичности, пред-ставить себе. Власть в ее первичном смысле силы, или «потенциала», существующего положения, некоей энергетической насыщенности пространства есть чистая полнота присутствия, тотальность практики (сама по себе беспредметная и потому не имеющая отличительных свойств), которая исключает насилие, всякое внешнее воздействие просто потому, что уже все в себя вмещает.

Император Тай-цзун (599 - 649 гг.) традиционно считается одним из образцов идеального властителя Поднебесной

Император Тай-цзун (599 — 649 гг.) традиционно считается одним из образцов идеального властителя Поднебесной

Вспомним главный постулат китайской политологии: власть всегда и везде есть тайна, и тот, кто умеет обращаться с тайной, будет господином мира. Автор «Гуй Гу-цзы», конечно, разделяет эту общую посылку китайской политики: для него правитель есть величайший мудрец,  который  обладает  недоступным  простым  смертным  «сокровенно-утонченным», опережающим» знанием. Невыразимость этого знания, его недоступность формализации как раз и делает его в высшей степени практичным и притом эффективным. Парадоксальный и, тем не менее, вполне здравомысленный тезис: мы можем пользоваться телевизором, не зная, как он устроен, и если нам скажут, что в коробке, которую нам дали, лежит жук, будем вести себя так, словно жук и в самом деле там. В сущности, именно так воздействует на нас символический язык культуры: мы принимаем его на веру и строим отношения с другими людьми, исходя из того, что все идеалы, ценности и просто памятные события, возвещаемые им, так же реальны, как стол, за которым сейчас сидим. Вот почему китайский властитель — это одновременно мудрец и даже культурный демиург: он управляет, повторим еще раз, посредством символического знания, не прибегая к насилию, но встраивая всех людей в некое изначально заданное, совершенно естественное и вечно изменчивое, всегда открытое будущему единство. Он «берет за образец Небо». Это означает, что человеческая социальность уходит своими корнями в «небесную» глубину жизни, и человек призван вернуться к всеобщему истоку своего бытия.

Люди не могут не быть вместе — вот еще один штрих к традиционному идеалу «великого единения», или «сокровенного единения» человечества. Но что же вытекает из этого странного — не догматического и все же неоспоримого — утверждения  о  том,  что  власть  есть  тайна?  Отсутствие  политической  теории  с неизбежностью ставит во главу угла китайской «полито-нелогии» сами факты жизни, единичные события или, по-китайски, «превращения» вещей. Для китайского учителя мудрости событие само по себе самодостаточно и самоценно, оно желанно и благотворно настолько,  что  самое  понятие  управления  в  Китае  обозначалось  словом  «превращение» (хуа). Нам уже известна подоплека этого отождествления: «превращение», как и внутреннее «совершенство» (дэ) мудрого, удостоверяет всеединство бытия, которое есть предел вселенской гармонии. «Путь есть источник духовной просветленности, а единое, — это предел  его  превращений,  —  говорится  в  главе  «Правление  от  основы».  —  Настоящий человек един с Небом. Он обретает знание благодаря внутреннему совершенствованию: вот почему его зовут великим мудрецом».

Когда мир предстает бесконечным богатством разнообразия (и, таким образом, является воистину живым миром), каждая точка пространства и каждое мгновение времени несут в себе, навевают собой полноту бытия, каждая вещь веет бездной Пустоты. Необозримая паутина событий — все более мельчающих, утончающихся перед внимательным, духовно- чувствительным взором — как раз и указывает (отнюдь не обозначает и не выражает) на вечно-отсутствующую  полноту  жизни,  каковая  и  есть  подлинный  исток  и  оправдание Власти.  И  надо  понять,  что  неопределенность  этого  почти  хаотически-пестрого  мира является действительным условием абсолютного характера власти, сосредоточенной в личности правителя — не лучше ли сказать: за его спиной?

Что же в таком случае является главным условием или фактором власти для китайского мастера управления? Не что иное, как время, обусловливающее форму проявления власти в данном сцеплении событий. Сама жизнь становится здесь именно «ареной», «театром» политики, но только театром не действительных явлений, а ускользающей игры теней, где не видно истинного героя. Отсюда и возможность внезапной смены стратегии, и известная фрагментарность речи китайского стратега, тяготеющей к ограничивающим самих себя, не требующим обоснования афоризмам и сентенциям. Ибо в мире отражений не может быть подлинной преемственности; последняя пребывает в сокровенных, истинно символических глубинах опыта. С этой точки зрения власть есть не что иное, как усвоение сокровенной матрицы деятельности. Для самого правителя сохраняет свою силу известная формула Фрэнсиса Бэкона: «Знание — сила». А вот для управляемых в самом деле истинна противоположная формула, выведенная Мишелем Фуко: «Сила — Знание».

Оставьте комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *