В тени Хуашани. Окончание.


Владимир Малявин

IMG_1106

          Рядом с «Институтом Яшмового источника» обнаружилось несколько интересных мест. В сотне метров за ним находится женский даосский монастырь, основанный в начале 8 в. сестрой императора Сюань-цзуна, большого поклонника даосизма и не менее страстного поклонника его знаменитой наложницы Ян Гуйфэй, едва не погубившей танскую династию. Монастырь запущенный, романтический. Во дворе монахини делают бумажные украшения – готовятся к празднику. За монастырем я впервые в жизни увидел целое даосское кладбище. Могилы обозначены высокими, уже порядком заросшими бурьяном ступами на манер буддийских, только по-даосски серо-черными. В сторонке рабочие копали новую могилу. На ступах надписи: такой-то «муж Дао» в такое-то время «сменил облик, вернулся к подлинному». Дат рождения и смерти усопших нигде не видно. Как говорят в Китае, «буддисты не спрашивают фамилию, даосы не спрашивают возраст». Ясно только, что в даосизме, как, впрочем, в любой религии, смерть хранит тайну вечной жизни. И запущенность кладбища, эти заросли бурьяна, являющие вроде бы апофеоз смерти, на самом деле вкрадчиво намекают на победу над смертью.

За даосским кладбищем натыкаемся на одинокую могилу буддийского монаха. Он жил много лет в маленьком, убогом храме богини милосердия Гуаньинь, писал книги, здесь же и похоронен. Теперь в храме монахов нет, но, кажется, за ним присматривают какие-то люди.

Женский даосский монастырь в Хуашани

Женский даосский монастырь в Хуашани

Миновав буддийское святилище, проходим по водостоку под железной дорогой. Дверца туннеля предусмотрительно открыта. За железной дорогой тропа забирает в гору. Наша цель – маленький приют, где жил великий даос Люй Дунбинь. Углубляемся в красивое ущелье. В воздухе носятся ароматы трав. У края тропы растет дикая хурма, увешанная желтоватыми плодами. Говорят, такие сюрпризы здесь не редкость, так что отшельникам Хуашани голодная смерть не грозила.

Где-то через полчаса достигаем приюта Люй Дунбиня. Пещера, где жил отшельник, стала его храмом. В нем все те же бедность и запустение. Рядом – похожий на сарай домик смотрителя. Неподалеку в глубокой яме – источник со святой водой. На полянке перед храмом устроила пикник компания местных жителей. Мужчины и женщины сидят порознь.  С обедом смотритель храма не мудрит: просто рвет траву у источника. А мы, поклонившись Люй Дунбиню, часа полтора занимаемся «гимнастикой долголетия» и той же дорогой возвращаемся домой.

*

          Наставник Су – человек в своем роде примечательный. Европейцу он показался бы очень странным, чудаковатым. Классический тип даоса: маленький, сухенький, подвижный. Длинная, узкая, седая бородка, седая копна волос: почти карикатурно точный образ китайского мудреца.  Кажется, что не ходит, а летает по воздуху, буравя окружающих сияющим взглядом. Пробегая мимо, замрет, выбросит из-за спины тонкую руку с указующим перстом, крикнет громким фальцетом: «Отдыхать!» «Заниматься!» и несется дальше. Один раз выставил тонкую, словно засушенную руку и сказал: «Смотри! Все поры раскрыты!» Носит всегда темно-синюю куртку и черные штаны с непременными «тапочками гунфу». Для торжественных случаев к ним добавляются высокая черная шапка и белые гетры. Аналогичным образом при всей живости его движений и реакций, при всей почти яростной эмоциональности его речи лицо нашего даоса остается на удивление неизменным – не лицо, а наработанная маска, но живая маска какого-то сильного, глубокого аффекта. Есть ходит всегда в один и тот же ресторанчик. Одним словом, настоящее даосское «упражнение в постоянстве». Все время, даже за обедом, что-то пишет в своих тетрадках и в мобильном телефоне, но мгновенно включается в разговор окружающих и выдает без запинки длинные тирады. На вопросы отвечает быстро и точно. Чувствуется в нем непреклонная воля и полная внутренняя самодостаточность без тени самодовольства – такого никто и ничто с толку не собьет. Через его руки проходят огромные деньги, не оставляя на нем никакого следа. Никогда не обсуждает планов и не делится воспоминаниями. Все делает как бы спонтанно, не имея сомнений и не задумываясь.

 Наставник Су Хуажэнь дает интервью местному телевидению. Речь эмоциональна, лицо бесстрастно

Наставник Су Хуажэнь дает интервью местному телевидению. Речь эмоциональна, лицо бесстрастно

Видно, что даос Су не интересуется ни собой, ни миром. Он живет привычно, но без привычки; захвачен силой столь могучей и чистой, что перед ней меркнут все радости и соблазны света. Это, несомненно, плод долгих, серьезных занятий медитации. Привычный образ жизни нужен ему для большей сосредоточенности духа. Глядя на него, понимаешь одну важную истину: рутина закабаляет несознательных и освобождает сознательных. Похожее равнодушие к мирским утехам свойственно разным удальцам, которые любят «спорить со смертью», и даже криминальной среде. Но бандиты живут хваткой воли, неспособны уступать и «оставлять» себя и тем более не наращивают в себе покой, а потому, в сущности, их равнодушие к жизни поддельно и в буквальном смысле убийственно (как может быть равнодушен к жизни тот, кто ищет гибели?). А мудрец покоен и радостен потому, что, умаляя себя, получает истинное моральное удовлетворение, ибо этим поступком он высвобождает мир, дает всему свободу быть, живет вместе с другими – и в месте других. Будучи полностью открытым миру, он полностью принимает, даже впитывает его, как губка. «Мудрый все вбирает в себя, как мутный поток» («Дао-Дэ цзин»). Этот мудрец ищет не точки опоры, чтобы перевернуть мир, а… безопорности, в которой спонтанно свершаются пре-вращения – вращения во вращении – мировой сферы. Для него, как гласит восточная максима, «мое и его – (как) одно» (自他一如). Он живет не самовнушением воли, а вольностью бдения. Вот почему, чем больше он оставляет мир, тем лучше видит все, что есть в нем. Его отрешенность от мира не только не мешает ему быть внимательным ко всему происходящему вокруг, но даже обостряет эту внимательность и, более того, учит наслаждаться каждым мгновенным впечатлением, хотя его внимание проходит мимо вещей и направлено на «утонченную истину» бытия, каковая есть бездна пре-вращений мирового круга жизни. Душевный покой, отмечали в Китае, обретается в пределе чувственного восприятия, так что природа китайской мудрости остается глубоко двусмысленной: то ли она равнозначна вершине чувственности, то ли – прерыванию, забыванию чувственной жизни. Союз малопонятный тем, кто не знаком с духовной дисциплиной. Даосы говорили по этому поводу: «одно сердце – два применения». Другими словами, быть вне мира и быть в мире – как бы одно и то же.

IMG_1111Я намеренно одним из первых задал наставнику Су вопрос о том, не означает ли принцип «попятного движения» в даосской практике, что даос противопоставляет себя миру, который подчиняется движению поступательному, эволюционному, влекущему к гибели? Су ответил, не задумываясь, со страстной убежденностью: «В даосских канонах говорится не только о движении вспять – фань, но и о постоянном возвращении – фу. Движение вспять должно быть повернуто вспять, и это значит, что даос всегда возвращается к этой жизни. Так что даосу уходить от мира необязательно и даже невозможно».

Есть у наставника Су несколько полемических тезисов, которые он сразу же выкладывает в любом разговоре. Первым делом он нападает на спорт – занятие, как он утверждает (и справедливо!), пагубное для здоровья, да и не очень дружащее с моралью. Второй его конек – апелляция к национальной гордости его китайских слушателей. «Дракон – символ Китая. А вы чьи потомки: дракона или червяка?» — кричит он своим фальцетом на лекциях для новичков, не слишком задумываясь о том, что, как заметили еще древние, тот же дракон, когда рассеиваются укрывающие его облака, выглядит жалким червяком. Впрочем, в предлагаемом им выборе есть свой глубокий смысл: тот, кто открыл для себя истину «движения вспять», не может удовлетвориться соблюдением обыденной морали и должен добровольно принять высшее задание этики: откликнуться на зов невозможного, возыметь мечту стать драконом.

Еще наставник Су любит критиковать тайцзицюань за то, что эта традиция не слишком способствует долголетию. В доказательство ссылается на то, что мастера школы Ян – наиболее известной и почитаемой – не доживали до глубокой старости, а Ян Чэнфу, который придал тайцзицюань ее современный вид, вообще умер в 54 года. Главный недостаток тайцзицюань он видит в акценте на «воле» (и), о которой, например, в «Дао-Дэ цзине» ничего не сказано (но, кстати, эта «воля» часто поминается в позднейших даосских трактатах). Тут мнение уважаемого даоса кажется уязвимым хотя бы потому, что искусство тайцзицюань не сводится к воле. Я привел ему формулу высшего состояния в тайцзицюань от моего учителя: «Когда нет воли, есть чудесное действие» (无意则妙). Су согласно закивал головой: «Прекрасно сказано!»  

*

             На третий день нашего пребывания больше полусотни человек съехались к наставнику Су, мы переселились в большую гостиницу, и начался семинар, который проходит здесь в начале каждого месяца. Именитые даосы в Китае теперь берут большие деньги за обучение: тысячу и более долларов за несколько дней занятий. А полный цикл обходится тысяч в 5-6. Что тут скажешь? Такова современная селяви. Раньше в школу брали за беззаветную веру в учителя и преданность ему, а в наше время всеобщего безверия критерием отбора стал пресловутый всеобщий эквивалент. И тут, по-моему, не цинизм, а в своем роде здравый смысл: раз платят, значит верят…  

Даосское кладбище

Даосское кладбище

На семинаре график плотный. Занятия несколько раз в день, лекции, поход на вершину горы, презентации, представления. Один из гостей по фамилии Сунь оказался неплохим каллиграфом, хотя говорит грубым, сиплым голосом. Вещь нередкая в Китае, где утонченное мастерство до странности легко уживается с примитивностью мышления и наивным, «животным» восприятием жизни. Прошу Суня написать мне на память один-два иероглифа. К моему удивлению на следующее утро он приносит большую надпись в стиле даосской «зауми» – несуществующих иероглифов, в которых зашифрованы наставления о технике достижения долголетия. Просит за нее 2 тысячи юаней. (Для сравнения: хорошую надпись у уличных каллиграфов в той же Сиани можно купить за сотню.) Я отказываюсь. Часа через два приходит ученик Су и объявляет, что цена снижена до 500 юаней. Я не принимаю и этого предложения. Смущенный ученик долго объясняет, что является в этом деле только посредником. В конце концов ему удается добиться самой важной для любого китайца цели: спасти лицо. Расстаемся по-хорошему. А каллиграф Сунь с тех пор старался меня не замечать.