Поднебесная для Поднебесного мира?


Владимир Малявин

Поднебесная для Поднебесного мира?

О глобальной стратегии Китая

rtr3bx8f1

              Подъем Китая – наверное, главное международное событие последних десятилетий – входит в новую, легко предсказуемую фазу: Китай выходит в мир. Выходит по причинам прежде всего внутренним: для поддержания динамики развития Китаю уже не хватает собственного пространства, ему нужны новые территории для приложения своих экономических и людских ресурсов, новые удобные пути сообщения с Ближним Востоком и Европой, более тесные и надежные связи с государствами всего евроазиатского материка. Здесь, в Евразии, у Китая есть хорошие шансы построить свой тип глобального сообщества непохожий на его западную версию. Задача небывалого размаха и сложности. Этот еще не материализовавшийся мир в отличие от западной глобальности не будет управляться дистанционно из одного центра, даже если последний считает себя воплощением евангельского «града на холме». Этот мир не будет сводиться к одному универсальному укладу. Он будет вырастать из живого и всестороннего взаимодействия смежных стран и территорий. В Европе уже нашли ключевое слово для подобного союза: синергия, т.е. такое сотрудничество, которое дает эффект больший, чем сумма вложенных в него усилий, творит новое качество жизни. Правда, никто еще не рискнул определить конкретное содержание этого идеала.

Порой кажется, что Китай сам с опаской смотрит на открывающиеся перед ним грандиозные перспективы. Дэн Сяопин оставил соотечественникам завет, который можно приблизительно перевести так: «скрывайте свой блеск, будьте терпеливы, всегда есть чем заняться». Наставление, заимствованное из военных канонов и хорошо выражающее суть традиционной китайской стратегии: действовать осторожно, но напористо и быть внимательным ко всем деталям, ибо тот, кто успешен в малом деле, добьется успеха и в большом. Сегодня Китай созрел для больших проектов, но не торопится их осуществлять. Его планы создания трансконтинентальных транспортных коридоров в Евразии – так называемый «экономический пояс Шелкового пути» и морской Шелковый путь в Южной Азии – призваны пока прощупать почву. При этом китайские официальные лица и СМИ не устают повторять, что выход Китая за его политические границы не будет империалистической экспансией, что Китай стремится к открытому, честному, равноправному сотрудничеству со всеми странами. Как писала недавно главная официальная газета КНР «Жэньминь жибао», «Инициатива «одного пояса, одного пути» следует принципу совместного обсуждения, совместного строительства и совместного использования. Открытый и толерантный Китай призывает весь мир воспользоваться «китайским поездом экономического развития», и активно создает все условия для достижения этой цели». 

Конечно, предугадать сегодня последствия такого грандиозного предложения едва ли возможно. Но, зная особенности китайского мировоззрения и принципы китайской стратегии, можно с большей или меньшей определенностью предсказать, как будет действовать Китай. Об этом и пойдет разговор.

Краткий очерк метафизики Поднебесной

           Прошу прощения у читателя, но для начала не обойтись без хотя бы очень краткого экскурса в китайскую философию. Несмотря на обилие литературы о Китае, китайский взгляд на мир до сих пор мало понятен не только широкой публике, но и интеллектуальной элите, слишком зависящей от умственных привычек Запада.

Китайцы издавна называют свой мир Поднебесной. Название в чисто китайском вкусе: очень практичное и столь же многозначное. Китайское мышление и картина мира вообще основываются на простейшем факте жизненного динамизма, превращения всего и вся. Этот факт, по сути, не может быть ни идеей, ни сущностью, ни формой. В свете превращения исчезает противостояние присутствия и отсутствия, субъекта и объекта, реального и иллюзорного, идеи и материи. Всякая вещь есть настолько, насколько ее нет, все существует под знаком «как будто», все только подобно чему-то, но это всеобщее подобие совершенно реально. Так в китайском саду цветы выписываются их тенью на белой стене подобно тому, как жизнь даосского мудреца Чжуан-цзы в известной притче проживается бабочкой. В мире, где все вещи «вмещаются друг в друга» (выражение того же Чжуан-цзы), ничто не может представлять себя. В нем реальность не выражается, а именно «выписывается», преломляется в узор жизненных метаморфоз, что, вообще говоря, близко русской традиции с ее приматом «письма» над фигуративностью, склонностью переводить образ в орнамент.

Итак, в превращении нет отдельных вещей, но есть подобие действий или, точнее, воспроизведение одного и того же действия, которое китайцы называли «таковостью» всего сущего, способностью «быть самим по себе». В «таковости» сходятся противоположности: дух и материя, конечно, не одно и то же, но в свете понятия «таковости» древний китайский поэт мог сказать: «и движенья насекомых – действия духа»: Единое совпадает с единичным, конкретность момента вмещает в себя всеобщность – вот первый закон китайской метафизики. Таков китайский хаос, он же предел гармонии: безымянный и животворный. Этот хаос у каждого буквально под рукой. Он составляет глубинный субстрат нашего тела, органы которого сливаются в одно нераздельное целое, хотя каждый из них имеет свою особую функцию.  

В общественной жизни этой метафизике соответствует ритуальное действие, очень удачно именуемое по-русски предупредительным или обходительным. Такое действие требует «сердечного согласия» с другими и оправдывается «динамикой момента», которая есть не что иное, как сила различения. Сущность ритуала – это встреча, чистое общение по ту сторону обмена, что требует готовности и умения уступить, оставить себя, чтобы дать быть другому. Китайский хаос дружит с моралью. Здесь исток поразительной способности китайской цивилизации и даже государственности поддерживать единство очень разных в этническом и культурном отношениях земель вне абстрактных принципов или религиозных догм – чисто, так сказать, экзистенциально, через опыт «просветленной встречи», нежного (со)прикосновения, когда люди, уступая друг другу, удостоверяют реальность своего существования. Китай стоит на «китайских церемониях», т.е. на идеале «оставления себя», что высвобождает потенциал превращений и, соответственно, пространство для стратегических маневров. В «большой игре» китайской стратегии побеждает тот, кто… больше уступает!

Даосскому патриарху Лао-цзы принадлежит заповедь: «созерцайте Поднебесную от Поднебесной». Наставление на первый взгляд странное, даже нелепое: как можно видеть нечто, отделив его от него самого? Но дело в том, что мир, т.е. место нашего обитания, не может быть ни внешним, ни внутренним предметом. Чтобы стать собой, он должен «превратиться», оставить и превзойти себя. Явление мира требует метанойи, «самопревосхождения ума», единения знания и действия. Одним словом, мир в его великом изобилии увидит тот, кто разучится видеть вещи. Недаром Лао-цзы призывал «чистить темное зеркало» внутри себя.

Прекрасной иллюстрацией этой «метафизики подобия» служит пейзажная живопись Китая. На китайских картинах мир изображен из бесконечно удаленной точки, но не подчинен законам перспективы. Напротив, каждая деталь картины выписана четко и подробно, словно увидена через увеличительное стекло, каждая вещь представляет отдельный мир. Взгляд зрителя скользит, «странствует» между общим и ближним планами, которые как бы скрываются друг в друге. Неуловимое расстояние между ними составляет внутреннюю меру мира, его соразмерность себе, каковая и есть место нашего жительства, место человеческой совместности. Недаром средневековый китайский знаток живописи сказал, что лучшие пейзажи – это те, в которых «можно жить». Поистине, человек больше всего чувствует себя дома тогда, когда ему «негде преклонить голову».

Уже упоминавшийся даосский философ Чжуан-цзы немного переиначил формулу Лао-цзы, сказав, что душевный покой обретет тот, кто сумеет «спрятать Поднебесную в Поднебесной». Совет столь же серьезный, сколь и шутливый, ведь нам предлагается обрести все, оставив все. В отличие от западных философов, искавших точку опоры, которая позволит перевернуть мир, китайские мудрецы предлагают оставить мир в покое, чтобы позволить свершаться всем его превращениям. Первые, по сути, уничтожают мир, вторые высвобождают неисчерпаемое разнообразие мира.

В общественной жизни это всеединство превращений соответствует тому, что в Китае называли «сердцем» или «чаянием народа», она же человеческая совместность, глубина человечества в каждом человеке: реальность вроде бы смутная, но внутренне несомненная. Твердая вера в такую исконную сознательность жизни – одна из самых примечательных особенностей общественного сознания китайцев. Современные китайские политологи часто апеллируют к нему, критикуя демократические институты Запада. Но их взгляд не так уж далек от представлений о демократии в современной Европе, где понятия общественности, народа и самой власти уже трактуются как нечто отсутствующее в себе.

Природа китайской экспансии

            Теперь мы можем лучше понять многие странности китайской глобальной стратегии. Мы имеем дело, по сути, с поиском соответствия мира самому себе, гармонии несоизмеримых сил. Отсюда нежелание (или даже неспособность?) Китая определять не только формы, но и принципы нового миропорядка в Евразии, почти инстинктивное стремление не вести за собой, а самому быть ведомым некой верховной силой, которая в конечном счете должна быть силой творческих метаморфоз жизни. Китайцы по природе реалисты, но реалисты, как они сами говорят, «совокупной силы государства», которая необязательно должна быть целиком доступной мобилизации. Скорее наоборот: эта сила дается через все то же «само-оставление», предоставление всем свободы быть собой, из которого рождается синергия. Во всяком случае для Китая сотрудничество и даруемая им польза явно важнее формальных целей и идеологических постулатов. Это стремление Китая «скрывать свой блеск» проявляет себя в очень многих чертах китайской деловой культуры, начиная с любви к подделкам и имитациям иностранных брендов или готовностью удовлетвориться ролью поставщика деталей для западной продукции и кончая тенденцией к созданию сложных сетей производственных, финансовых и торговых предприятий, в которой теряются отдельные индивиды. Китайский бизнес – явление в большой степени коллективное, его питательная среда – квазиродственное личностное общение.

Укажем далее на двухуровневое или двухполюсное строение китайской Поднебесной. У нее есть «небесный» полюс, представленный наднациональной, квазиимперской государственностью, и полюс «земной», относящийся к стихии повседневности. Два этих начала китайского мира непрозрачны друг для друга, но составляют единую мировую «совместность» подобно тому, как отдельные органы тела, имея свои индивидуальные признаки и функции, погружены в целостность организма. Это означает, что порядок Поднебесной регулируется разрывом, пределом восприятия (не о том ли говорит образ «темного зеркала» сознания у Лао-цзы?). В таком случае всякое слово есть иносказание, а всякий образ – обманный вид. Эта двухполюсная структура китайского мира удобна для защиты государственного суверенитета, что является краеугольным камнем китайской внешней политики. Одновременно она дает простор китайского экспансии на уровне повседневности. В полном согласии со своей идеей Поднебесной, Китай выходит в мир, скрываясь в «под-небесье», как «всеобщее сердце» скрывается в подполье сознания.  

Знакомство с восточными традициями предъявляет серьезный вызов позитивистской науке Запада. Восток учит понимать, что человеческая социальность непрозрачна и не дает прямых свидетельств о себе; что в человеке скрыта небесная глубина. Это означает, что социум и самое «общественное животное» имеют своим основанием все тот же разрыв, разделение, которые диктуют, помимо прочего, первостепенное значение вертикальной оси духовного просветления и, как следствие, неизбежность иерархии. Китайская Поднебесная не предусматривает равенства индивидов, хотя, конечно, допускает равноценность и равноправие людей. Власть в ней далеко не сводится к легитимации и даже не требует ее. Она равнозначна безмерной силе жизни.

В совместности небесного и земного измерений мира китайская Поднебесная являет себя, скрывая себя, складывается одновременно в себя и из себя. Этот фокус мирового круговорота – и фокус превращения себя в себя – проецируется в мир, пронизывая, нанизывая на себя все планы бытия. Случайно ли, что Китай повсюду проявляет интерес прежде всего к транспортной инфраструктуре и логистике, что дает доступ к ресурсам и рынкам, позволяя оставаться в стороне?  Контроль над инфраструктурой обеспечивает стратегическое преимущество во взаимодействии всех уровней, что и засвидетельствовано лозунгами китайской политики: «стратегическое партнерство», «общественная гармония», «единство в многополярности» и т.п. Эти понятия целиком стратегичны, т.е. заведомо бессодержательны, изменчивы и соотносятся на самом деле с конкретностью практики.

Как видим, Чжуан-цзы, призывая «спрятать Поднебесную в Поднебесной», не просто шутил, а свидетельствовал о глубочайшей правде китайского мира. Эта правда, как легко убедиться, предопределила формы глобальной экспансии Китая в современном мире. О сетевом характере китайского глобального сообщества уже говорилось. Его самым ярким выражением стали так называемые «китайские кварталы», чайнатауны, имеющиеся сейчас едва ли не в каждом крупном городе мира. Эти оазисы китайского уклада индифферентны к окружающему социуму и мирно сосуществуют с любым политическим режимом. Миролюбие чайнатаунов проистекает, надо полагать, из их призвания быть «параллельной» Поднебесной. Согласно внутренней логике китайского мира, эта роль требует разделения новой Поднебесной внутри себя, что и удостоверяется нарочитой, даже по-коммерчески назойливой зрелищностью китайских кварталов. Чайнатуаны – фабрики китайских фантазий, пространство потребления стереотипов и брендов Китая. В них почти ничего нет от китайских «реалий», они только изображают реальную – всегда отсутствующую – Поднебесную, но это обстоятельство как раз и делает их воплощением китайского мира. В известном смысле чайнатауны более китайские, чем Китай действительный, взятый в его физической данности. Подобно тому, как симулякры в медиа-пространстве более реальны, чем сама реальность, глобализованные китайцы диаспоры обладают даже более явной национальной или, если угодно, всекитайской идентичностью, чем жители собственно Китая, еще погруженные в свои локальные традиции. Глобализация Китая, как видим, открывает в китайском укладе новые измерения и усиливает его творческий потенциал.

К евроазиатской синергии

            Отмеченные выше черты Поднебесной делают ее загадкой для Запада (а отчасти и для непосредственных соседей), отчего усиление Китая вызывает там тревогу и всевозможные фобии. Главная трудность здесь, как я старался показать, объясняется различием познавательных установок. Китайская цивилизация ориентируется на глубинные уровни опыта недоступные для индивидуалистической мысли. Она воздвигнута на принципе априорной, спонтанной совместности всего живого, а потому требует неординарной духовной чувствительности. Попытки Запада навязать Китаю свой набор индивидуальных прав и свобод закономерно провалились, ибо китайский образ человека, воздвигнутый на императиве внутреннего просветления, не менее глубок и универсален, чем западный. Более того, осторожное, мягкое продвижение Китая на евроазиатском континенте в свете синергийного принципа является способом наращивания стратегического преимущества. Эта стратегия исходит из как будто парадоксальной, но в действительности очень эффективной формулы: чтобы получить, надо отдать, чтобы возвыситься, надо умалить себя и т.д. Но это означает как раз, что Россия может и должна взять на себя инициативу в определении форм и методов экономического и цивилизационного общения в сердце евроазиатского континента.

Реализация синергии не требует никаких условий кроме разве что полной свободы общения. Она может начаться где угодно и как угодно. Это не благое пожелание, а констатация реального положения дел на евроазиатском просторе, где всегда свободно сходились и смешивались самые разные народы и социальные группы. Для Евразии характерно то, что иногда называют «свободно конвертируемыми отношениями». Речь идет об отношениях, регулируемых не законами и даже не обычаями, а простейшими чувствами: гостеприимством и радушием или, напротив, недоверием и враждебностью. Китайская ритуалистическая модель поведения и мышления есть не более, чем сублимация этого типа отношений. Соответственно, основу социума в Евразии составляют разного рода естественные, саморегулирующиеся общности: семейные, клановые, соседские, этнические, культовые, профессиональные и т.д. Эти сообщества взаимопомощи имели, как принято сейчас говорить, сетевой характер и не могли создать, гражданского общества и публичной политики, но их сплетение создавало пеструю и прочную социальную ткань.

Легко понять, что социальная амальгама евразийского типа определенным и довольно жестким образом структурировалась по оси империя – локальность, а отношения между этими двумя полюсами евразийского мира относились как раз к разряду «свободно конвертируемых»: они допускали и противостояние, и преемственность. Лучшее тому свидетельство – казачьи песни, прославляющие одновременно «вольную волю» и служение державе. Сетевые сообщества, с одной стороны, несли в себе сильный демократический заряд, а, с другой стороны, находились в притяжении «вертикали власти» и, будучи встроенными в нее, способствовали укреплению авторитарного режима. Об этой двойственности социума в Евразии нужно говорить особо, но в любом случае при разработке проектов межгосударственного сотрудничества в этом ареале следует учитывать эту двухуровневую структуру общественно-политического уклада и искать наиболее подходящие для каждого уровня формы взаимодействия. Китай действует именно таким образом.

Особое значение в развитии евроазиатской синергии имеют проекты в области инфраструктуры и логистики, которые, как уже отмечалось, больше всего интересуют Китай. Безусловно, создание трансконтинентальных транспортных артерий – главное условие формирования евроазиатского мира как особой глобальной общности. Но сотрудничество в области коммуникаций имеет далеко не только экономическое значение. Переход «от Поднебесной к Поднебесной» или, по сути, путь, пронизывающий мир от края до края, составляют внутреннюю меру мира, условие соразмерности его частей и его целостности. Пространство трансконтинентальной трассы сущностно синергийно, поскольку раскрывает дискретную и сетевую природу глобального евроазиатского мира. Отсюда проистекают особые требования к различным измерениям дизайна новых трасс – инженерному, архитектурному, экологическому. Творимый этими трассами мир должен стать в полном смысле образом творческого мгновения, приоткрывающим завесу над неизведанным будущим и забытым прошлым. Это мир, так сказать, пост-архео-истории, который призван стать пространством совершенно нового вида туризма – глобального. Из уже существующих попыток освоения этого задания можно указать на облик новой столицы Казахстана – Астаны.  

И отдельная личность, и вся человеческая культура растут через опыт встречи, открытия «явлений и чудес» мира. Но в конце концов чудесное явление – это сам мир. Мир дает себя миру. От нас зависит, сможем ли мы вернуть чудо в жизнь.   

                Статья опубликована с небольшими сокращениями в журнале «Эксперт», 2016, № 20 под заголовком «Глобальная стратегия Китая от Чжуан-цзы и Лао-цзы».