Краткий анонс об издании новой серии «Даосские каноны»


Есть большая новость: центр «Средоточие» приступает к изданию классических книг даосизма в новом переводе Владимира Малявина. Всего планируется издать шесть томов, Первые три тома – классика философской прозы даосизма: т. 1 – «Ле-цзы», «Гуань Инь-цзы» (первый полный перевод на иностранный язык», «Плач о Пути» Лю Имина. Т.2-3: «Чжуан-цзы».  Намечены к изданию также Т. 4. – Духовная практика. Т.5. – Управление и стратегия. Т.6. – Путь Эликсира.  Переводы сопровождаются исследованиями, критическими примечаниями и обширной подборкой комментариев. В ближайшее время мы представим подробный план издания этой уникальной серии. А пока мы начинаем публикацию серии материалов, относящихся к книге «Ле-цзы».

О книге «Ле-цзы» и ее авторстве

Книга «Ле-цзы», входящая в тройку главных даосских канонов, одновременно уникальна и очень характерна для философской литературы древнего Китая. Уникальность ее в том, что предполагаемый автор этого произведения, оказавшего немалое влияние и на словесность, и на философию Китая, – персонаж чрезвычайно смутный и загадочный даже на фоне других даосских мудрецов…
Имеются хотя и косвенные, но довольно весомые свидетельства того, что мудрец Ле-цзы действительно существовал в истории. Однако в традиции не сложилось ни биографии этого человека, ни даже его сколько-нибудь устоявшегося литературного образа. Не существует ни иконографической традиции, ни художественных портретов Ле-цзы, коими в изобилии наделены и Лао-цзы, и Чжуан-цзы.  И сами сведения о жизни этого человека поразительно противоречивы…
Чтобы оценить странное совмещение или, если угодное, взаимное наложение действительности и фантазии в литературном образе Ле-цзы, полезно вспомнить тезис Бергсона о том, что память относится не к фактам прошлого, а к виртуальной реальности, существующей параллельно с актуальным опытом…
В литературную и философскую традицию Китая книга с таким названием входит лишь с середины 4 в., когда ученый Чжан Чжань отредактировал ее и написал к ней комментарий. Поводом к ее появлению или, если верить традиционной версии, восстановлению послужили драматические события китайской истории начала 4 в. Тогда в Северном Китае разразилась усобица, и он подпал под власть кочевых племен. Многие семьи из ученой элиты бежали на юг, теряя по дороге имущество и любимые книги. Дед Чжан Чжаня тоже бежал за Янцзы вместе со своим другом и страстным библиофилом Фу Ингэнем. В дороге им пришлось отказаться от значительной части их огромной библиотеки. После бегства за Янцзы в семье Чжан Чжаня сохранились только три главы «Ле-цзы» из первоначальных восьми. Как сообщает Чжан Чжань в предисловии к своему комментарию, его дед смог получить недостающие главы от своего старого друга и родственника по женской линии Лю Чжэнъюя. Раньше эти тексты имелись в библиотеке знатного рода Ван, в свое время обладавшего одним из самых крупных книжных собраний в стране. К этому роду, кстати, принадлежал известный философ Ван Би, автор философских комментариев к «Дао-Дэ цзину» и другим канонам. По словам Чжан Чжаня, его дед «определил, какие части книги есть в наличии, а какие отсутствуют и впервые составил ее полный список».
Итак, появлением третьего даосского канона мы обязаны горячему желанию древних библиофилов сохранить свое книжное наследие, что было для них, несомненно, делом личного и семейного престижа. В своей второй жизни книга «Ле-цзы» с самого начала была памятником уже сложившейся и весьма изощренной книжной культуры. Впрочем, в истории, рассказанной Чжан Чжанем, тоже не обошлось без загадок. Почему книга, которой гордилось семейство Ван, осталась неизвестной современникам и притом именно тогда, когда даосские каноны «Дао-Дэ цзин» и «Чжуан-цзы» привлекали пристальное внимание образованной элиты и в первую очередь самой семьи Ван? Этот факт вроде бы говорит в пользу того, что автором «Ле-цзы» в его современном виде был сам Чжан Чжань или, по крайней мере, его дед. Однако и после Чжан Чжаня на протяжении более двух столетий, в традиции не сохранилось никаких откликов на столь важное сочинение.  Молчание тоже труднообъяснимое.
Какова бы ни была предыстория традиционного списка «Ле-цзы», его появление в начале 4 в. – факт знаменательный и опять-таки в своем роде неоднозначный. Он был, как уже говорилось, проявлением столь характерной для наследников Конфуция «палеофилии», страстного почитания вещественных следов старины, но по сути отразил приход новой эпохи, складывание принципиально нового мировоззрения. После гибели Ханьской империи, в условиях политической неопределенности и распространения массовых религиозных движений, в том числе буддизма, среди образованных верхов древнего Китая возродился интерес к даосской мысли. Сам Чжан Чжань был последователем новой умозрительной философии, наиболее яркими памятниками которой являются комментарии Ван Би к «Дао-Дэ цзину», а также комментарии Сян Сю и Го Сяна к «Чжуан-цзы». Новая философия претендовала на всеобъемлющий синтез древнего интеллектуального наследия. Редакторская и комментаторская работа Чжан Чжаня отразила новое философское самосознание и, конечно, уже вошедшую в обычай начитанность китайского книжника.
Одним словом, Чжан Чжань стремится выработать максимально широкий взгляд на традицию, а «Ле-цзы» стал авторитетным философским произведением не в последнюю очередь именно потому, что с самого начала предстал перед читающей публикой как памятник господствовавшего тогда синкретического миросозерцания, которое утверждало «единую истину всех учений». Это обстоятельство позволяло ученым того времени весьма критически относиться к комментируемым ими даосским книгам и при необходимости перетолковывать их в соответствии с идеалами конфуцианства или буддизма.
Свою оценку наследия Ле-цзы Чжан Чжань сформулировал в довольно-таки отвлеченных выражениях:

В общем эта книга разъясняет, что все сущее имеет своей основой высшую пустоту, все явления в мире обосновываются своим исчезновением, духовная премудрость обретает полноту в покойном сосредоточении, тогда как мысль погибает, если прилепляется к вещам. Но тот, кто постигнет, что все переживаемое подобно летучим сновидениям, тот ни в большом, ни в малом не будет стеснен мерками этого мира. Жизненные свершения не зависят от умственных усилий, и во всех делах нужно дать себе волю. Тому, кто следует своей природе, будет всегда сопутствовать успех, и он сможет ходить по воде и огню. А тому, кто отрешится от своих переживаний, откроются все тайны мироздания. Такова суть книги. Сказанное в ней часто напоминает то, о чем говорится в буддийских сутрах, но ее главные положения согласуются с заветами Лао-цзы и Чжуан-цзы. По стилю и образности она особенно похожа на книгу «Чжуан-цзы»….
Несколько слов о литературной форме «Ле-цзы». Вообще говоря, в даосской (впрочем, как и в конфуцианской) философской литературе выделяются две основные формы словесности или два жанра: афоризм и анекдот. При этом афоризм тоже проходит свой путь развития от аморфного, смутного изречения-свидетельства до хорошо структурированной и содержащей ясное нравоучение максимы. После того, как афоризм достигает предела своей эволюции в отточенной максиме, он переходит в свое инобытие в виде анекдота или притчи. Афоризм и анекдот – принципиально однородные формы: и тот, и другой представляют собой иносказание, в котором смысл находится за пределами сказанного, «вне слов». Поэтому и тот, и другой стремятся к упразднению, стиранию себя.  Вершина этой тенденции – чань-буддийские коаны, чистая словесность бессловесного.
Исходным импульсом даосской литературы или, если угодно, ее смыслообразующим началом можно считать внутреннее напряжение между наличным и отсутствующим, данным и заданным. Это напряжение – основополагающий принцип человеческого существования. Даосский человек Пути не может не быть именно потому, что не может быть. В таком случае полемический пафос даосских текстов не обязательно имеет внешний адресат. Его градус соответствует, помимо прочего, уровню осознания напряжения, изначально присутствующего в мировоззренческих посылках даосизма. Другими словами, чем больше хотят даосы высказать свою истину, тем менее они могут это сделать и тем больше их стиль проникнут иронией и сарказмом.
С этой точки зрения «Ле-цзы» предстает наиболее зрелым и, следовательно, самым поздним памятником древней даосской мысли. Он целиком состоит из законченных сюжетов, в которые вкраплены относительно самостоятельные изречения. Его ближайшим аналогом, как отметил еще Чжан Чжань, выступают «внутренний» и «смешанный» разделы книги «Чжуан-цзы», Ученый танского времени Лю Цзунъюань уточнил: Ле-цзы пишет «примерно так же, как Чжуан-цзы, но только гораздо грубее». Лю Цзунъюань видел причину этого в том, что Ле-цзы был современником «смутного века» и прожил жизнь полную трудностей и лишений (жизнь в бедности, напомним, – важная черта традиционного образа Ле-цзы). Впрочем, поклонники третьего даосского канона, вроде ученого 12 в. Е Мэндэ, утешались мыслью о том, что Ле-цзы обращался к широкой аудитории позднейших «упадочных времен», а потому писал без лишних прикрас подобно чань-буддийским проповедникам, которые приспосабливали слово Будды к пониманию простонародья.
Во всех этих, по сути, беллетристических оценках, есть и зерно истины. Даосы несли миру «другую правду», принципиально неизъяснимую и полемически заостренную против расхожих истин здравого смысла. А притчи поздних разделов «Чжуан-цзы» и «Ле-цзы» отображают зрелый, в своем роде очень сложный этап даосской рефлексии об их неизъяснимой, но переживаемой с твердой уверенностью истине: они не только разоблачают тщетность всяких размышлений и доказательств, но и содержат сильный элемент самоотрицания, насмешки – добродушной или язвительной – над собственными попытками сказать о несказуемом. Результатом является поразительная стилистическая и жанровая неоднородность «Ле-цзы», где натурализм описания преодолевается склонностью к гиперболам и способен внезапно приобретать черты фантастики и даже гротеска. Странное смешение того и другого придает сюжетам «Ле-цзы» вездесущий привкус иронии, порой переходящей в едкий сарказм. Вот здесь, кажется, мы нащупываем существенное отличие «Ле-цзы» от более фундаментальных даосских канонов. Если в «Дао-Дэ цзине» и в наиболее аутентичных сюжетах Чжуан-цзы слова употребляются в иносказательном, символическом модусе и указывают на неизъяснимую внутреннюю глубину явлений, то в «Ле-цзы» язык выполняет преимущественно описательную функцию, речь становится просто изложением. Примечательно, что сон в «Ле-цзы» предстает как бы всеобщей субстанцией жизни и уже не несет в себе обещания «великого пробуждения»: сновидения» героев книги ничего не изменяют в их жизни. Символическая глубина опыта, ставшая совершенно неопознаваемой, теперь выражается в самой необузданной фантастике, что, вероятно, и имел в виду Лю Цзцнъюань, когда назвал стиль нашего канона «грубым».
Вероятно, «Ле-цзы» и вправду можно считать памятником заката древней даосской мысли, познавшей тщету своих философских и политических притязаний. Но одновременно мы имеем дело с самым чистым и непосредственным литературным образом работы воображения, которое, по словам Г. Башляра, способно существовать, лишь постоянно продлевая, преувеличивая свое содержание.
В стилистике «Ле-цзы» угадывается умонастроение fin du si?cle, «конца эпохи» с его щемящим разладом между богатым внутренним опытом, взращенным столетиями напряженных духовных исканий, и внешней действительностью, которая становится все более мрачной и скудной. Персонажи «Ле-цзы» живут в опасном и жестоком мире, изображенном крупными, резками мазками, что придает ему характер фантасмагории. Этот мир не дарит надежд, в нем почти не видно следов той внутренней уверенности в подлинности своего существования, которая наполняет оптимизмом и неподдельной радостью жизни книгу «Чжуан-цзы»…
В свете сказанного о стилистике «Ле-цзы» попробуем оценить особенности его лексики. От авторов этих текстов трудно ожидать сбалансированности, обычно свойственной классической словесности. В этих текстах дышит текучая, динамичная стихия разговорной речи с ее импровизацией, эксцентричными словесными оборотами, иронией и шутками, вкусом к крепкому и даже непристойному словцу. Богатым ресурсом для даосских авторов служат диалектизмы и образы фольклора, часто почти забытые и даже имитирующие фольклор. Во всех этих приемах вполне сознательно эксплуатируется, как уже говорилось, «семантическая неопределенность», мистический флер иероглифической письменности. Балагурство просторечия и торжественность иероглифики в жизни Китая по-своему органично сходятся друг с другом. Оба начала очерчивают пространство даосской дидактики, в котором вращается мысль о Пути и развертывается практика школы с ее совпадением предельной конкретности и предельного универсализма. При этом устным наставлениям, возможным только в непосредственном общении учителя и ученика, отдается безусловный приоритет: тайна – это всегда то, что происходит «здесь и сейчас». Бездонный мрак таится как раз в актуальности момента, смысл прячется в несказанном и несказанном.
Итак, пресловутая «грубость», а по сути, живой динамизм стиля «Ле-цзы» сообщает о последней фазе эволюции древнего даосизма, когда бесплодность рассуждений о Дао именно как философского проекта стала очевидной. Ясное осознание изначальной противоречивости и неосуществимости попытки даосов обратиться «к городу и миру», привело к тому, что в «Ле-цзы» изложение по сути оптимистической и возвышенной философии «Небесного Пути» часто окрашено в саркастические тона и нередко имеет привкус скандала. К этому следует добавить нарастающее чувство исчерпанности философских споров эпохи «соперничества ста школ» и неотвратимости победы имперского Левиафана, болезненно нетерпимого к любым дискуссиям. Эта коллизия парализует стремление к органическому синтезу мысли, подменяя его крайностями: вспышками воинствующего гедонизма или проповедью угрюмого фатализма. Импульс самоупразднения классических школ китайской мысли достигает в «Ле-цзы» высшего накала. Он засвидетельствован в кричащем противоречии между настойчивой проповедью обыденности и страстном увлечении фантасмагориями. И одно неожиданно, но логично отражается в другом, продолжается в нем.
Верно угадана Е Мэндэ даже тенденция к демократизации философского рассуждения, что подкреплялось, с одной стороны, распространением учености, все большей доступностью образования, а с другой стороны, – атмосферой разочарования и неуверенности в будущем. То было время, когда философия уходила в быт, искала поддержки в утешениях и радостях повседневной жизни…